DCXVIII.

"Для начала напомню вам этимологическое происхождение слова «личность», или «персона», которое суть почти не претерпевшее изменений латинское persona, заимствованное европейскими языками с тем же единодушием, с каким, например, от греческого слова polis была образована «политика». Разумеется, то, что столь важное слово, используемое по всей Европе для обсуждения самых разнообразных правовых, политических и философских тем, пришло во все наши современные языки из одного и того же античного источника имеет определенное значение. Этот древний словарь служит своего рода источником основополагающей мелодии, которая в многочисленных вариациях и модуляциях звучит на протяжении всей интеллектуальной истории западного человечества. Так или иначе, первоначально persona означала маску актера, скрывавшую его индивидуальное, «личное» лицо и говорившую зрителям о его роли и функции в пьесе. Но в этой маске, облик которой определялся задачами пьесы, имелось широкое отверстие в области рта, через которое звучал индивидуальный, незамаскированный голос актера. Именно отсюда возникло существительное persona: оно образовалось от глагола per-sonare, «звучать  сквозь». Использовать существительное в метафорическом смысле стали уже сами римляне: в римском праве persona — это тот, кто обладает гражданскими правами; тем самым это слово резко отделялось от слова homo, означавшего кого-то, кто был просто человеческим существом, отличающимся, конечно, от животных, но не имеющим никакого особого статуса или опознавательных знаков. Поэтому слово homo, подобно греческому anthropos, нередко использовалось как презрительное обозначение людей, не защищаемых законом. Я сочла латинское понимание того, что такое личность, полезным для своих рассуждений потому, что оно словно создано для метафорического использования, а метафоры — это хлеб всякого понятийного мышления. Римская маска очень точно соответствует способу, каким мы явлены в обществе; но не в том обществе, где мы — граждане, то есть где нас уравнивает публичное пространство, специально отведенное для политической речи и действия, а в том, где нас рассматривают самих по себе, как индивидов, хотя и отнюдь не только как человеческих существ. Мы все — актеры на сцене мира, где нас признают в соответствии с тем, какую роль накладывает на нас профессия: как врачей или юристов, как авторов или издателей, как учителей или учеников. Но именно сквозь эту роль, словно звуча сквозь нее, проявляется нечто иное, нечто совершенно уникальное и не поддающееся определению, но все-таки безошибочно узнаваемое — то, благодаря чему нас не сбивает с толку внезапная смена ролей, когда, например, ученик достигает своей цели, становясь учителем, или когда хозяйка, которую мы знаем как врача, подает напитки вместо того, чтобы заниматься пациентами. Другими словами, польза понятия persona для моих рассуждений состоит в том, что маски или роли, которые отведены нам на сцене мира и которые мы должны принять (или даже добыть), если хотим участвовать в мировой пьесе, можно менять; они не неотчуждаемы в том смысле, в каком говорят о «неотчуждаемых  правах», и не встроены в наше внутреннее «Я», подобно голосу совести, который, по убеждению большинства, представляет собой нечто такое, что наша душа постоянно носит в себе."

© Ханна Арендт
"Пролог" (речь на вручении премии Зоннинга, 1975)