CXXXI.

""Фауст" Гёте, как бы часто о нём ни упоминали, как бы ни толковали, ни прославляли его, был внутренне далёк для людей материалистической эпохи. То, что для Фауста составляет самое тяжёлое страдание -- невозможность безусловного знания, то для позитивиста было само собой понятно, -- он добровольно исповедовал "Ignorabimus", и потому видел в Фаустовском стремлении к знанию только пустую мечту. Как могла быть прочувствована тоска Фауста по Абсолютному, или как могла она быть чем-нибудь иным, чем игрой мысли, для века, отрицавшего это Абсолютное и только подсмеивавшегося над исканием его? Мефистофель, которого остроумно, но не вполне верно назвали релятивистом, необходимо должен был отвоевать первое место у героя Гётевской поэмы о Фаусте. Действительно, Мефистофель привлекал, да и теперь привлекает артиста больше, чем Фауст.
<...>
Если трагедия Фауста коренится в сознании невозможности познать истину и приблизиться к Абсолютному, то уже издавна новым Фаустовским трагическим страданием сделалась неспособность по-настоящему осчастливить человечество.
<...>
Фаустовские души настоящего ищут новой формы общественной нравственности, освобождающей нас от тягостных зол современности, освобождающей нас от того ужаса, в который попал мир настоящего."

© Оскар Вальцель
"Импрессионизм и экспрессионизм в современной Германии" (1922)
[ссылка]